Калининградская архитектура

 

"Свое", "чужое", "общее"
 
Фрагмент социального мониторинга:
Улица, микрофон, журналист… останавливает прохожего.
              Вопрос: «Вы любите Калининград?»
              Ответ:    «Да, конечно! Несомненно!»
Казалось бы все, тема исчерпана. Но… вот при более детальном расспросе вдруг выясняется, что под словами «Я люблю Калининград!» совсем не подразумеваются ни новостройки, ни Московский проспект, ни тем более хрущевки… Оказывается он (горожанин) любит «старые камни», а по существу – Кенигсберг.
Итак, на обывательском уровне адаптация уже давно произошла. Более того, «чужое», оказывается, каким-то чудесным образом стало «своим» и что еще более поразительно – любимым, и уже даже противопоставляется настоящему «своему». Ух!
А что же профессиональный цех?
Исходной целью всякой строительной деятельности было вычленение «своего», «человеческого» пространства из пространства внешнего, хаотичного и опасного. Архитектура создавалась для защиты этого освоенного, упорядоченного пространства, защиты, как физической, так и духовной, символической или образно – магической. Отсюда выводится и происхождение местного этнического своеобразия архитектурных культур разных народов.
«Чужое» пугало и отторгалось только в момент первого поверхностного контакта, затем всегда действовал механизм адаптации. Это касалось и архитектурных форм, которые и будучи весьма необычными для той или иной культуры, могли тем не менее, достаточно легко приниматься и адаптироваться после соответствующего переосвящения,переименования и переосмысления… Поэтому главенствующее значение имеет не столько внешние признаки формы, сколько ее символическое содержание. А в нашем случае – профессиональное содержание. Существует своеобразная дуалистичность «чужого» –        с т р а х, но и   п р и т я г а т е л ь н о с т ь.
Город, как надежный «оберег» для своих обитателей в оппозиции «свое-чужое» выполнял функции одновременно крепости и святилища, и представлял собой некоторую модель понимания мира, посредством вычленения городом «своего» из внешнего пространства и освященного присутствием божественного начала (Храм). Здесь создавалась модель мира с той целью, чтобы приобщиться именно к силам высшего космического порядка, силам творения, противостоящим и оттесняющим силы хаоса и мрака небытия. То же можно сказать и об архитектуре любого храма.
Высшее, «общее», вселенское санкционировало существование «своего», частного.
Общность многих исходных общечеловеческих ценностей и мировоззренческих установок (напр. христианство) – это всегда основание для освоения «чужого», но тоже христианского, а также для взаимообратных взаимовлияний разных христианских культур. Поэтому в истории культуры, в том числе и архитектуре очень часты факты органического включения в традиционный контекст новых заимствований (иноземных) элементов, коль скоро для этого включения находились общие идейные основания, а в нашем случае -профессиональные. «Общее», возвышаясь над «своим» и «чужим», могло способствовать установлению временного равновесия между этими крайностями, и, в то же время давало возможность победы «своего» над «чужим», но не путем его уничтожения, а путем его захвата и освоения. Таким образом понятие «своего» постоянно расширяется в сторону понятия «общего» и «предполагает возможность взаимопроникновения национальных культур» – (Н.О. Лосский).
Ну почему же все-таки эта «чужая» культура, уже такая родная и любимая, уже такая «своя» у обывателя, не становится для нас профессионально интересна, профессионально не используется.
Попробую предложить следующую логику:
Я подозреваю, что мы до сих пор боимся Кенигсберга. Мы боимся его, потому как не понимаем его (непонимание от незнания и нежелания знать). Мы не понимаем его непонятно как достигнутое профессиональное качество, но уважаем его, и никак не можем ничего противопоставить этому качеству. Отсюда и весь «комплекс», вся неуверенность современной профессиональной деятельности. Город до сих пор нам «чужой» – мы его не знаем профессионально. Но ведь мы учим, например иностранные языки (сейчас это уже совершенно необходимо). Может нам следует, прежде всего, и для начала выучить архитектурный язык этого региона и научиться профессионально «говорить» на нем. А что бы на нем разговаривать необходимо, знать его «морфологические характеристики», «грамматику», «алфавит», да и местные архитектурные «диалекты» могли бы быть для нас более чем интересны. Поэтому особого внимания заслуживают современные проблемы общения с доставшимся нам наследием.
Изучение архитектурного наследия, его свойств и ценностных профессиональных качеств продолжает оставаться нерешенной актуальной задачей сегодняшнего дня и создает серьезные препятствия (тормозит) полноценному переходу «чужого» в «свое».
Не надо доказывать, что профессиональное использование архитектурного наследия («чужое») является наилучшим способом его сохранения. Практика его сохранения и использования постоянно сталкивается с рядом нерешенных задач, в том числе связанных со знанием и пониманием всего возможного потенциала «чужого» для формирования «своего», поэтому представляется совершенно необходимым введение «материальной истории» в систему ц е н н о с т е й, которыми оперируют финансовые и экономические структуры и институты, и организации финансово-экономического механизма его обслуживания.
Итак, в Городе К – архитектурное наследие («чужое») представляет собой совершенно неиспользуемый (невостребованный) ресурс. И это при семивековых культурных слоях, и общих корнях христианской цивилизации! В который раз уже возникает этот вопрос – А почему?
                                                                                                                                                                Олег ВАСЮТИН
 
 

© КОСАР

Rambler's Top100